Возвращение в сочельник

Наступил сочельник. День ещё не кончился, а Рейнгард с другими студентами уже сидел в погребке при ратуше за старым дубовым столом. На стенах горели лампы: здесь, внизу, смеркалось рано. Посетителей было немного, и кельнеры без дела стояли, прислонившись к столбам. В углу под сводами сидели скрипач и девушка с цитрой. Черты у неё были тонкие, цыганские. Оба держали инструменты на коленях и, казалось, безучастно глядели перед собой.

За студенческим столом хлопнула пробка от шампанского. «Пей, цыганочка моя!» — крикнул молодой человек барской наружности и протянул девушке полный бокал.

— Не хочу, — сказала она и даже не шевельнулась.

— Тогда пой! — крикнул молодой барин и бросил ей в подол серебряную монету. Девушка медленно перебирала пальцами чёрные волосы; скрипач что-то зашептал ей на ухо, но она откинула голову и оперлась подбородком на цитру.

— Для него я играть не стану, — сказала она.

Рейнгард с бокалом в руке вскочил и стал перед ней.

— Чего тебе? — с вызовом спросила она.

— Посмотреть тебе в глаза.

— А тебе что за дело до моих глаз?

Рейнгард смотрел на неё сверху вниз, и глаза у него блестели.

— Знаю, знаю: они у тебя лживые!

Она подпёрла щёку ладонью и выжидающе смотрела на него. Рейнгард поднёс бокал к губам.

— За твои прекрасные грешные глаза! — сказал он и выпил.

Она рассмеялась и резко повернула голову.

— Дай! — сказала она. Не сводя с него чёрных глаз, она медленно допила остаток. Потом взяла аккорд и запела низким, страстным голосом:

Нынче, лишь нынче Я расцвела; Завтра, ах, завтра — Пепел, зола! Только на час Ты ещё мой; Смерть же, ах, смерть Встречу одной!

Скрипач заиграл быстрый проигрыш, и тут к компании присоединился новый гость.

— Я хотел за тобой зайти, Рейнгард, — сказал он. — А ты уже ушёл. Зато к тебе наведался Младенец Христос с подарками.

— Младенец Христос? — сказал Рейнгард. — Ко мне он больше не ходит.

— Да ну тебя! У тебя вся комната пахнет ёлкой и пряниками.

Рейнгард поставил бокал и взялся за шапку.

— Ты куда? — спросила девушка.

— Я скоро вернусь.

Она нахмурилась. «Останься!» — тихо попросила она и доверчиво посмотрела на него.

Рейнгард замялся. «Не могу», — сказал он.

Она засмеялась и толкнула его носком туфли. «Ступай! — сказала она. — Никуда ты не годишься. Все вы никуда не годитесь». Она отвернулась, а Рейнгард медленно поднялся по лестнице из погребка.

На улице стояли густые сумерки. Свежий зимний воздух холодил разгорячённый лоб. Кое-где из окон падал яркий свет зажжённой ёлки. Порой оттуда доносился писк дудочек и жестяных трубочек, а сквозь него — ликующие детские голоса. Ватаги нищих ребятишек ходили от дома к дому. Иные взбирались на перила крылец и старались заглянуть в окна, на недоступное им великолепие. Иногда дверь вдруг распахивалась, и целую стайку таких маленьких гостей с бранью прогоняли из светлого дома в тёмный переулок. А где-то в сенях пели старую рождественскую песню, и в хоре звенели чистые девичьи голоса. Рейнгард их не слышал. Он быстро шёл мимо, из улицы в улицу. Когда он добрался до дому, было уже почти темно. Он ощупью, спотыкаясь, поднялся по лестнице и вошёл к себе. Навстречу ему пахнуло сладким, родным: так пахло у матери в комнате, где ставили ёлку. Дрожащей рукой он зажёг свечу. На столе лежала огромная посылка. Он открыл её, и оттуда посыпались знакомые коричневые праздничные пряники. На некоторых сахаром были выведены начальные буквы его имени; так сделать не мог никто, кроме Элизабет. Потом показался свёрток с тонким вышитым бельём, платками и манжетами, а напоследок письма от матери и от Элизабет. Сначала Рейнгард распечатал письмо Элизабет. Она писала:

«Красивые сахарные буквы, верно, сами расскажут тебе, кто помогал печь пряники. И манжеты для тебя вышивал тот же человек. Сочельник у нас теперь будет совсем тихий. Мама всегда уже в половине десятого ставит прялку в угол. Этой зимой без тебя так одиноко.

А в прошлое воскресенье умерла коноплянка, которую ты мне подарил. Я очень плакала, а ведь я всегда так хорошо за ней ходила.

Она, бывало, пела каждый день после обеда, когда солнце светило на её клетку. Ты ведь знаешь: когда она уж очень заливалась, мама часто накидывала на клетку платок, чтобы она унялась.

Теперь в комнате стало ещё тише. Только твой старый друг Эрих иногда к нам заходит. Ты нам как-то сказал, что он похож на свой коричневый сюртук. Теперь, как он войдёт, я всякий раз про это вспоминаю, и мне ужасно смешно. Только маме не говори, она на такое легко сердится.

Угадай, что я подарю твоей маме на Рождество! Не угадаешь? Себя! Эрих рисует мой портрет углём. Мне уже три раза пришлось ему позировать, и всякий раз по целому часу.

Мне было очень противно, что чужой человек так подолгу разглядывает и запоминает моё лицо. Я и не хотела, но мама меня уговорила. Она сказала, что добрая фрау Вернер очень этому обрадуется.

А ты, Рейнгард, слова не держишь. Сказок ты так и не прислал. Я не раз жаловалась на тебя твоей маме, а она всякий раз говорит, что у тебя теперь есть дела поважнее таких ребячеств. Только я этому не верю. Тут, верно, что-то другое».

Потом Рейнгард прочёл и письмо матери. Когда он медленно сложил оба письма и отложил их в сторону, на него нахлынула неодолимая тоска по дому. Он какое-то время ходил взад и вперёд по комнате и говорил сам с собой, тихо, а потом уже едва внятно:

Он было заблудился, Не ведал, как пройти; Дитя ждало у тропки, Манило в дом войти.

Потом он подошёл к конторке, взял немного денег и снова вышел на улицу. Там уже стало тише. Огни на ёлках в окнах догорели, дети больше не бегали от дома к дому. По опустевшим улицам гулял ветер. Старые и малые сидели по домам, в кругу семьи: начиналась тихая, домашняя часть рождественского вечера.

Когда Рейнгард подходил к погребку при ратуше, снизу, из глубины, донеслись звуки скрипки и пение девушки с цитрой. Внизу звякнул дверной колокольчик, и по широкой, тускло освещённой лестнице, пошатываясь, поднялась тёмная фигура.

Рейнгард отступил в тень домов, а потом быстро прошёл мимо. Немного погодя он стоял перед освещённой лавкой ювелира. Он купил там маленький крестик из красного коралла и тем же путём пошёл назад.

Неподалёку от дома он увидел маленькую девочку в жалких лохмотьях: она стояла у высокой двери и тщетно пыталась её открыть. «Помочь тебе?» — спросил он. Девочка ничего не ответила, только выпустила тяжёлую дверную ручку. Рейнгард отворил было дверь. «Нет, — сказал он, — там тебя ещё прогонят. Пойдём со мной! Я дам тебе рождественских пряников». Он снова затворил дверь и взял девочку за руку; она молча пошла за ним.

Свеча у него так и горела: уходя, он её не погасил. «Вот тебе пряники», — сказал он и насыпал ей в передник половину всех своих сокровищ, но ни одного с сахарными буквами. «А теперь беги домой и угости маму». Девочка робко взглянула на него снизу вверх. Видно, к такой доброте она не привыкла и не знала, что сказать. Рейнгард отворил дверь и посветил ей, и малышка со своими пряниками птицей слетела по лестнице и выбежала из дома.

Рейнгард помешал угли в печке и поставил на стол запылённую чернильницу. Потом сел и писал, писал всю ночь — матери и Элизабет. Остальные пряники лежали рядом нетронутые, но манжеты, вышитые Элизабет, он пристегнул, и на белой байковой куртке они выглядели довольно чудно. Он всё ещё сидел так, когда зимнее солнце заглянуло в замёрзшие окна и из зеркала напротив на него глядело бледное, серьёзное лицо.