Дома. Прощание

Когда настала Пасха, Рейнгард поехал домой. Наутро после приезда он пошёл к Элизабет.

— Как ты выросла! — сказал он, когда красивая тоненькая девушка с улыбкой вышла ему навстречу. Она покраснела и ничего не ответила. Здороваясь, он взял её за руку, но она тихонько потянула руку назад. Он с недоумением взглянул на неё: прежде такого не бывало. Казалось, между ними встало что-то чужое.

Так оно и осталось, хотя прошло уже много дней и он приходил к ней каждый день. Когда они сидели вдвоём, наступало молчание, и ему делалось неловко; он с тревогой старался заговорить прежде, чем оно наступит. Чтобы на время каникул у них нашлось постоянное занятие, он стал учить Элизабет ботанике: он и сам усердно занимался ботаникой в первые месяцы университетской жизни.

Элизабет привыкла во всём следовать за ним, да и училась она охотно, так что согласилась сразу. Теперь по нескольку раз в неделю они ходили в поле или на вересковую пустошь. К обеду они приносили домой зелёную ботанизирку, полную трав и цветов, а через несколько часов Рейнгард приходил снова, чтобы вместе с Элизабет разобрать общую добычу.

Однажды после обеда он пришёл с тем же намерением. Элизабет стояла у окна и втыкала свежую травку-мокрицу в прутья позолоченной клетки, которой он прежде здесь не видел. В клетке сидела канарейка. Она хлопала крыльями и, пронзительно крича, клевала Элизабет в палец. Раньше на этом месте висела клетка с птицей Рейнгарда.

— Неужто моя бедная коноплянка после смерти превратилась в золотую пташку? — весело спросил он.

— У коноплянок такого не водится, — сказала мать Элизабет. Она сидела в кресле за прялкой. — Это ваш друг Эрих нынче днём прислал её Элизабет из своего имения.

— Из какого имения?

— Разве вы не знаете?

— Чего?

— Что Эрих уже месяц как вступил во владение вторым имением отца, на Иммензее?

— Но вы мне об этом ни слова не сказали.

— Так ведь и вы, — сказала мать, — ни словом не спросили о своём друге. А он очень милый и рассудительный молодой человек.

Мать вышла распорядиться насчёт кофе. Элизабет стояла к Рейнгарду спиной и всё ещё убирала зеленью клетку — свою маленькую беседку.

— Погоди, пожалуйста, ещё минуточку, — сказала она. — Я сейчас закончу.

Рейнгард, против обыкновения, не ответил, и она обернулась. В глазах у него вдруг появилась печаль, какой она никогда в них не видела.

— Что с тобой, Рейнгард? — спросила она и подошла к нему совсем близко.

— Со мной? — рассеянно переспросил он, задумчиво глядя ей в глаза.

— У тебя такой грустный вид.

— Элизабет, — сказал он, — не люблю я эту жёлтую птицу.

Она удивлённо посмотрела на него, не понимая. «Какой ты странный», — сказала она.

Он взял её за обе руки, и она спокойно их не отнимала. Вскоре вернулась мать. После кофе она села за прялку, а Рейнгард и Элизабет ушли в соседнюю комнату разбирать растения.

Они считали тычинки, бережно расправляли листья и лепестки и по два экземпляра каждого вида закладывали сушиться между страницами большого фолианта.

Было тихо и солнечно, как бывает после обеда. Только за стеной жужжала прялка матери, да время от времени слышался приглушённый голос Рейнгарда: он называл классы и порядки растений или поправлял Элизабет, когда она неловко выговаривала латинские названия.

— А ландыша у меня с прошлого раза так и нет, — сказала она, когда всю добычу определили и разложили.

Рейнгард достал из кармана маленькую белую пергаментную книжечку. «Вот тебе ландыш», — сказал он и вынул из неё полузасохший стебелёк.

Увидев исписанные страницы, Элизабет спросила: «Ты опять сочинял сказки?»

— Это не сказки, — ответил он и протянул ей книжечку.

В ней были одни стихи, и почти все не длиннее страницы. Элизабет переворачивала лист за листом и, казалось, читала только заглавия. «Когда её выбранил учитель». «Когда они заблудились в лесу». «К пасхальной сказке». «Когда она впервые мне написала». И почти все в том же роде.

Рейнгард испытующе поглядывал на неё. Она всё листала, и наконец он увидел, как на её ясном лице проступил нежный румянец и понемногу залил всё лицо. Ему хотелось увидеть её глаза, но Элизабет не подняла их и, долистав до конца, молча положила книжечку перед ним.

— Не возвращай её так, молча! — сказал он.

Она вынула из жестяной ботанизирки бурую веточку. «Я положу сюда твой любимый вереск», — сказала она и вложила книжечку ему в руки.

Наконец настал последний день каникул, а за ним и утро отъезда. Элизабет упросила мать, и та позволила ей проводить друга до почтовой кареты. Карета отходила за несколько улиц от их дома.

Когда они вышли из дому, Рейнгард подал ей руку и молча пошёл рядом со стройной девушкой. Чем ближе они подходили, тем сильнее ему казалось, что перед долгой разлукой он должен сказать ей что-то очень важное — то, от чего зависят вся ценность и вся прелесть его будущей жизни. Но единственное слово, которое разрешило бы всё, никак ему не давалось. Ему сделалось тревожно, и он шёл всё медленнее.

— Ты опоздаешь, — сказала она. — Часы на церкви Святой Марии уже пробили десять.

Но он не прибавил шагу. Наконец он сказал, запинаясь:

— Элизабет, теперь ты целых два года меня не увидишь… Когда я вернусь, ты будешь любить меня так же, как сейчас?

Она кивнула и ласково посмотрела ему в лицо.

— А я за тебя заступалась, — сказала она, помолчав.

— За меня? Перед кем же?

— От мамы. Вчера вечером, когда ты ушёл, мы ещё долго о тебе говорили. Она сказала, что ты уже не такой хороший, как прежде.

Рейнгард помолчал. Потом взял её за руку и серьёзно заглянул в её детские глаза:

— Я такой же хороший, каким был. Ты только твёрдо в это верь! Веришь, Элизабет?

— Да, — сказала она.

Он отпустил её руку и быстро зашагал с ней по последней улице. Чем ближе было прощание, тем радостнее становилось его лицо. Он шёл так быстро, что она едва за ним поспевала.

— Что с тобой, Рейнгард? — спросила она.

— У меня есть тайна, чудесная тайна! — сказал он и посмотрел на неё сияющими глазами. — Когда я через два года вернусь, ты её узнаешь.

Между тем они дошли до почтовой кареты — и как раз вовремя. Рейнгард ещё раз взял её за руку. «Прощай! — сказал он. — Прощай, Элизабет! Не забудь!»

Она покачала головой. «Прощай», — сказала она. Рейнгард сел в карету, и лошади тронули. Когда карета заворачивала за угол, он ещё раз увидел её милую фигурку: она медленно шла назад, домой.