В лесу

Так дети и росли вместе. Ему она часто казалась слишком тихой, ей он — слишком вспыльчивым, но это не мешало им оставаться неразлучными. Почти всё свободное время они проводили вдвоём: зимой — в тесных комнатках у матерей, летом — в лесу и в поле.

Однажды учитель при Рейнгарде отчитал Элизабет, и Рейнгард в сердцах стукнул грифельной доской по столу: пусть лучше учитель накинется на него. Никто этого не заметил. Но всё, что учитель рассказывал на уроке географии, Рейнгард теперь пропускал мимо ушей. Вместо этого он сочинил длинное стихотворение. В нём сам он был молодым орлом, учитель — серой вороной, а Элизабет — белой голубкой. Орёл клялся отомстить серой вороне, как только у него вырастут крылья. На глазах у юного поэта стояли слёзы, и он казался себе исполненным высоких чувств. Дома он ухитрился раздобыть маленькую пергаментную книжечку с множеством чистых листов и на первых страницах старательно переписал своё первое стихотворение.

Вскоре его перевели в другую школу. Там он сдружился со многими сверстниками, но с Элизабет виделся так же часто, как прежде. Из сказок, что он прежде не раз ей рассказывал, он теперь стал записывать самые её любимые. Часто ему хотелось добавить в них что-нибудь от себя, но отчего-то у него ничего не выходило. И он записывал их в точности так, как когда-то слышал сам. Исписанные листки он отдавал Элизабет, а она бережно хранила их в выдвижном ящичке своей шкатулки. Иногда по вечерам она читала матери вслух эти сказки по листкам, исписанным его рукой, и если он был при этом, на душе у него становилось тихо и отрадно.

Прошло семь лет. Рейнгарду предстояло уехать из города, чтобы учиться дальше. Элизабет никак не могла свыкнуться с мыслью, что настанет время, когда Рейнгарда совсем не будет рядом. Однажды он сказал ей, что и дальше будет записывать для неё сказки и посылать их ей вместе с письмами к своей матери, а она пусть напишет ему, как они ей понравились. Элизабет обрадовалась. Отъезд приближался, но до него в пергаментную книжечку легло ещё немало стихов. Лишь об этой книжечке Элизабет ничего не знала, хотя и сама книжечка была заведена ради неё, и большинство стихов, понемногу заполнивших едва ли не половину чистых листов, были о ней.

Стоял июнь, и назавтра Рейнгард уезжал. Напоследок решили ещё раз собраться всем вместе и устроить праздник: большой компанией отправились за город, в один из ближних лесов. До опушки ехали в экипажах, и дорога заняла не один час. Там сняли корзины с припасами и дальше пошли пешком. Сначала шли ельником. В нём было прохладно и сумрачно, а землю сплошь устилала мелкая хвоя. Через полчаса из еловой тьмы вышли в свежий буковый лес. Здесь было светло и зелено. Порой сквозь густую листву прорывался солнечный луч, и над головами с ветки на ветку перескакивала белка.

Остановились на поляне, где кроны вековых буков смыкались над головой в лёгкий, сквозной свод. Мать Элизабет открыла одну из корзин, а какой-то пожилой господин вызвался быть провиантмейстером.

— А ну, птенцы, все ко мне! — крикнул он. — И слушайте хорошенько, что я вам скажу. На завтрак каждый получит по две сухие булки. Масло осталось дома, а чем заесть хлеб, пусть каждый добудет себе сам. Земляники в лесу довольно — для того, разумеется, кто умеет её искать. Кто не сумеет, будет есть хлеб всухомятку. Так оно и в жизни бывает. Всё поняли?

— Поняли! — закричала молодёжь.

— Э, нет, погодите, — сказал старик, — я ещё не договорил. Мы, старики, своё в жизни уже отбегали. Поэтому мы посидим дома, то есть здесь, под этими раскидистыми деревьями. Начистим картошки, разведём огонь, накроем на стол, а как пробьёт двенадцать, сварим и яйца.

— А за это, — продолжал он, — с вас половина земляники, чтобы и нам было чем угостить вас на сладкое. А теперь ступайте на все четыре стороны, да смотрите — без обмана!

Молодёжь в ответ строила всякие лукавые рожицы.

— Стойте! — ещё раз крикнул старый господин. — Говорить вам это, пожалуй, и незачем: кто ничего не найдёт, тому нечего и отдавать. Но зарубите себе на носу: от нас, стариков, он тоже ничего не получит. Ну, добрых наставлений на сегодня с вас довольно. А найдёте к ним ещё и земляники — так уж сегодня-то как-нибудь проживёте.

Молодёжь с этим вполне согласилась, и все разбрелись по двое.

— Пойдём, Элизабет, — сказал Рейнгард. — Я знаю одно земляничное место. Сухой хлеб тебе есть не придётся.

Элизабет связала зелёные ленты соломенной шляпки и повесила её на руку. «Ну, пойдём, — сказала она. — Вот и корзинка готова».

И они пошли всё глубже и глубже в лес. Шли сквозь сырую тень деревьев, где всё молчало, и только высоко в небе, невидимые, кричали соколы. А то снова продирались сквозь заросли, такие густые, что Рейнгарду приходилось идти впереди и прокладывать тропу: здесь надломить ветку, там отвести в сторону плеть. Но вскоре позади послышался голос: Элизабет звала его по имени. Он обернулся.

— Рейнгард! — кричала она. — Да подожди же, Рейнгард!

Сначала он не мог её разглядеть. Наконец увидел поодаль: она продиралась сквозь кусты, и только её маленькая изящная головка едва виднелась над папоротниками. Он вернулся, вывел её из густой травы и кустарника на открытую полянку, где над редкими лесными цветами порхали голубые мотыльки, и откинул ей влажные волосы с разгорячённого лица. Потом хотел надеть на неё соломенную шляпку, но она не давалась; он стал просить, и тогда она всё-таки позволила.

— А где же твоя земляника? — спросила она наконец и остановилась перевести дух.

— Вот здесь она и росла, — сказал он. — Да только нас опередили жабы, а может, куницы, а может, и эльфы.

— Да, — сказала Элизабет, — листья-то ещё на месте. Только не говори здесь про эльфов. Пойдём, я ни капельки не устала, поищем ещё.

Перед ними бежал ручеёк, а за ним снова начинался лес. Рейнгард поднял Элизабет на руки и перенёс на другой берег. Немного погодя они вышли из-под тенистых деревьев на широкую прогалину.

— Здесь должна быть земляника, — сказала девочка. — Так сладко пахнет!

Они обошли всю залитую солнцем прогалину, искали и искали, но ничего не нашли. «Нет, — сказал Рейнгард, — это вереск так пахнет».

Кругом разросся малинник и остролист. Все просветы между ними заросли вереском вперемешку с низкой травой, и воздух был полон его крепким запахом.

— Как здесь пустынно, — сказала Элизабет. — Где-то теперь остальные?

Об обратной дороге Рейнгард вовсе и не подумал.

— Погоди-ка, откуда ветер? — сказал он и поднял руку. Но ветра не было никакого.

— Тише, — сказала Элизабет. — По-моему, я слышу, как они разговаривают. Покричи-ка туда, вниз.

Рейнгард сложил ладони рупором и крикнул: «Идите сюда!»

— Сюда! — донеслось в ответ.

— Отвечают! — сказала Элизабет и захлопала в ладоши.

— Нет, это не они. Это просто эхо.

Элизабет схватила Рейнгарда за руку. «Мне страшно!» — сказала она.

— Не бойся, — сказал Рейнгард. — Здесь чудесно. Сядь вон там, в тени, среди травы. Отдохнём немножко, а остальных мы всё равно найдём.

Элизабет села под низко склонившимся буком и чутко прислушивалась, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону. Рейнгард сел в нескольких шагах, на пень, и молча смотрел на неё. Солнце стояло прямо над головой; стоял палящий полуденный зной. Мелкие мушки, золотые и стально-синие, трепеща крылышками, неподвижно висели в воздухе. Кругом всё тонко звенело и жужжало, и порой из глубины леса доносился стук дятлов и голоса других лесных птиц.

— Слышишь? — сказала Элизабет. — Звонят.

— Где? — спросил Рейнгард.

— Позади нас. Слышишь? Это к полудню звонят.

— Значит, город у нас за спиной. Если пойдём прямо в эту сторону, непременно выйдем к остальным.

Так они и повернули назад. Землянику искать уже не стали: Элизабет устала. Наконец сквозь деревья донёсся смех остальных, а потом на земле забелела скатерть. Это и был стол, и земляники на нём было видимо-невидимо. У старого господина за воротник была заткнута салфетка; он усердно резал жаркое, не переставая читать молодёжи нравоучения.

— Вот и отставшие! — закричала молодёжь, завидев Рейнгарда и Элизабет за деревьями.

— Сюда! — крикнул старый господин. — Платки вытряхнуть, шляпы перевернуть! Ну-ка, показывайте, что нашли.

— Голод и жажду! — сказал Рейнгард.

— Ну, коли это всё, — отозвался старик и поднял перед ними полную миску, — так при себе это и оставьте. Уговор вы знаете: бездельников здесь не кормят.

Но в конце концов его всё-таки упросили, и началось пиршество, а из можжевельника им вторил дрозд.

Так прошёл этот день. И всё же Рейнгард кое-что нашёл: не землянику, правда, но ведь и это выросло в лесу. Дома он записал в старую пергаментную книжечку:

Здесь, на лесном откосе, И ветер не шумит; Склонились низко ветви, В тени дитя сидит.

Сидит она в тимьяне, В душистой теплоте; Жужжат, мерцают мухи Лазурью в высоте.

Стоит в молчанье роща, И мудр притихший взор; По кудрям тёмно-русым Свет льётся сквозь шатёр.

Вдали кукушка кличет, И мнится мне, что дева — С глазами золотыми Лесная королева.

Так она была для него уже не только девочкой, которую надо оберегать: в ней воплотилось всё милое и чудесное, что было в его юной, только начинавшейся жизни.