Старик

Однажды на исходе осени, под вечер, по улице медленно спускался хорошо одетый старик. Видно, он возвращался домой с прогулки: старомодные башмаки с пряжками запылились. Длинную трость с золотым набалдашником он нёс под мышкой. Глаза у него были тёмные, и казалось, в них уцелела вся его ушедшая молодость; странно было видеть их под белыми как снег волосами. Он спокойно поглядывал по сторонам или вниз, на город, лежавший перед ним в дымке вечернего солнца.

Его, пожалуй, можно было принять за приезжего: из прохожих мало кто с ним здоровался, хотя иной невольно заглядывал в эти серьёзные глаза. Наконец он остановился перед высоким домом с островерхим фронтоном, ещё раз оглянулся на город и вошёл в сени. Звякнул дверной колокольчик. В комнате отодвинули зелёную занавеску на окошке, которое выходило в сени, и за стеклом показалось лицо старухи. Старик махнул ей тростью.

— Огня пока не надо! — сказал он с лёгким южным выговором, и экономка снова опустила занавеску.

Старик пересёк просторные сени и прошёл через парадную горницу, где вдоль стен стояли большие дубовые шкафы с фарфоровыми вазами. Через дверь напротив он вышел в небольшой коридор, откуда узкая лестница вела наверх, в комнаты задней половины дома. Он медленно поднялся, отпер наверху дверь и вошёл в комнату, не слишком просторную. Здесь было покойно и тихо. Одну стену почти сплошь закрывали полки и книжные шкафы, на других висели портреты и виды разных мест. У стола под зелёным сукном, где лежало несколько раскрытых книг, стояло громоздкое кресло с красной бархатной подушкой.

Старик положил шляпу, поставил в угол трость, опустился в кресло и сложил руки. Казалось, он отдыхал после прогулки. Он сидел, а в комнате понемногу смеркалось. Наконец сквозь оконные стёкла пробился лунный луч и упал на висевшие по стене картины. Светлая полоса медленно ползла дальше, и старик невольно следил за ней глазами. Вот она легла на маленькую картину в простой чёрной рамке. «Элизабет!» — тихо сказал старик, и едва прозвучало это слово, время словно повернуло вспять: он снова был молод.