Пропавшее ожерелье

— Выбирай, милая моя.

Сначала она увидела браслеты, потом жемчужное колье, потом венецианский крестик удивительной работы, золотой, с драгоценными камнями. Она примеряла украшения перед зеркалом, медлила, не в силах снять их и отдать обратно. И всё спрашивала:

— А больше у тебя ничего нет?

— Как же, есть. Поищи сама. Я ведь не знаю, что тебе понравится.

Вдруг в футляре из чёрного атласа она увидела великолепное бриллиантовое ожерелье, и сердце её забилось от безумного желания. Руки у неё дрожали, когда она его брала. Она застегнула ожерелье на шее, поверх закрытого платья, и замерла в восторге перед собственным отражением.

Потом робко, замирая от страха, спросила:

— Ты не одолжишь мне вот это? Одно только это?

— Ну конечно, бери.

Она бросилась подруге на шею, горячо расцеловала её и убежала со своим сокровищем.

⁂

Настал день бала. Госпожа Луазель блистала. Она была красивее всех — изящная, грациозная, сияющая, без ума от радости. Все мужчины смотрели на неё, спрашивали, кто она, добивались, чтобы их ей представили. Все молодые чиновники из канцелярии министра наперебой звали её на вальс. Её заметил сам министр.

Она танцевала самозабвенно, с упоением, опьянённая удовольствием, ни о чём больше не думая. Она торжествовала, гордая своей красотой, блеском успеха, и её словно окутывало облако счастья, сотканное из всего этого поклонения, всех этих восторгов, всех пробуждённых ею желаний, из той полной победы, которая так сладка женскому сердцу.

Уехала она около четырёх часов утра. Муж с полуночи спал в маленькой пустой гостиной вместе с тремя другими господами, чьи жёны веселились вовсю.

Он набросил ей на плечи взятую из дому накидку, скромную, будничную, и бедность этой накидки так и кричала рядом с изяществом бального наряда. Она это почувствовала, и ей захотелось поскорее убежать, чтобы её не заметили другие дамы, кутавшиеся в дорогие меха.

Луазель удерживал её:

— Да подожди же. На улице простудишься. Я сейчас позову фиакр.

Но она не слушала и торопливо спускалась по лестнице. На улице экипажа не оказалось, и они пустились на поиски, окликая извозчиков, проезжавших вдалеке.

Они брели к Сене, отчаявшись, дрожа от холода. Наконец на набережной им попалась одна из тех старых ночных карет, какие в Париже увидишь только с наступлением темноты, словно днём они стыдятся своего убожества.

Карета довезла их до самого дома на улице Мучеников, и они уныло поднялись к себе. Для неё всё было кончено. А он думал о том, что к десяти ему надо быть в министерстве.

Она сбросила перед зеркалом накидку, чтобы ещё раз увидеть себя во всём блеске. И вдруг вскрикнула. Ожерелья на шее не было!

Муж, уже наполовину раздетый, спросил:

— Что с тобой?

Она повернулась к нему, не помня себя:

— У меня... у меня... у меня нет ожерелья госпожи Форестье.

Он вскочил, потрясённый:

— Что?.. Как?.. Не может быть!

И они стали искать в складках платья, в складках накидки, в карманах, повсюду. Ожерелья нигде не было.

Он спрашивал:

— Ты точно помнишь, что оно было на тебе, когда мы уходили с бала?

— Да, я ещё потрогала его в вестибюле министерства.

— Но если бы ты обронила его на улице, мы бы услышали, как оно упало. Значит, оно в карете.

— Да, наверное. Ты запомнил номер?

— Нет. А ты не посмотрела?

— Нет.

Они смотрели друг на друга, убитые. Наконец Луазель снова оделся.

— Пойду, — сказал он, — пройду ещё раз всю дорогу, что мы шли пешком. Может, найду.

И он ушёл. Она так и осталась в бальном платье, не в силах даже лечь. Она сидела на стуле, поникнув, в нетопленной комнате, без единой мысли в голове.

Муж вернулся около семи. Он ничего не нашёл.

Он бросился в Префектуру полиции, по редакциям газет — пообещать награду, по конторам извозчиков — словом, всюду, куда гнала его хоть малейшая надежда.

Весь день она прождала всё в том же оцепенении, раздавленная этой страшной бедой.

Луазель вернулся вечером, осунувшийся, бледный: он ничего не нашёл.

— Надо написать твоей подруге, — сказал он, — что ты сломала застёжку на ожерелье и отдала его в починку. Так мы выиграем время и что-нибудь придумаем.

Она написала письмо под его диктовку.

⁂

Через неделю они потеряли всякую надежду.