Мечта о другой жизни

Она была из тех хорошеньких и очаровательных девушек, что словно по ошибке судьбы рождаются в семье мелких служащих. У неё не было ни приданого, ни надежд на наследство, и ей неоткуда было ждать, что с ней познакомится, поймёт её, полюбит и возьмёт в жёны человек богатый и с положением. И она позволила выдать себя замуж за мелкого чиновника Министерства народного просвещения.

Одевалась она просто, потому что наряжаться было не на что, но страдала так, словно опустилась ниже своего круга. Ведь у женщин нет ни касты, ни рода: красота, грация и обаяние заменяют им и происхождение, и родню. Природная тонкость, чутьё к изящному, гибкость ума — вот их единственный табель о рангах, и он ставит дочь простолюдина вровень с самой знатной дамой.

Она страдала без конца, чувствуя, что рождена для всех утончённых радостей и всей роскоши на свете. Она страдала от убогости своего жилья, от обшарпанных стен, от потёртых стульев, от уродливой обивки. Всё то, чего другая женщина её круга даже не заметила бы, мучило её и возмущало. Глядя на маленькую бретонку, которая вела их скромное хозяйство, она предавалась безутешным сожалениям и безумным мечтам. Она мечтала о безмолвных прихожих, обитых восточными тканями, освещённых высокими бронзовыми канделябрами, где двое рослых лакеев в ливреях и шёлковых чулках дремлют в широких креслах, разморённые тяжёлым жаром калорифера. Она мечтала о больших гостиных, затянутых старинным шёлком, о мебели тонкой работы, уставленной бесценными безделушками, о маленьких надушенных, кокетливо убранных покоях, созданных для бесед за пятичасовым чаем с самыми близкими друзьями — со знаменитыми, всюду желанными мужчинами, чьего внимания добивается каждая женщина, завидуя той, кому оно досталось.

Когда она садилась обедать за круглый стол, покрытый скатертью трёхдневной свежести, напротив мужа, который снимал крышку с супницы и объявлял с восхищённым видом: «Ах, славный суп с говядиной! Лучше этого ничего на свете нет...» — она мечтала об изысканных обедах, о сверкающем серебре, о стенах, увешанных гобеленами, где среди волшебного леса толпятся персонажи былых времён и диковинные птицы; она мечтала о тончайших яствах на чудесной посуде, о любезностях, которые нашёптывают на ухо и выслушивают с улыбкой сфинкса, отведывая розовую мякоть форели или крылышко рябчика.

У неё не было нарядов, не было драгоценностей, ничего не было. А она любила только это и чувствовала, что создана для этого. Ей так хотелось нравиться, вызывать зависть, пленять, быть желанной.

У неё была богатая подруга, с которой она когда-то училась в монастырском пансионе. Ездить к ней она больше не хотела: слишком тяжело бывало потом возвращаться домой. После каждого такого визита она целыми днями плакала от горя, от сожалений, от отчаяния и тоски.

⁂

И вот однажды вечером муж вернулся домой с торжествующим видом, держа в руке большой конверт.

— Вот, — сказал он, — это тебе.

Она живо разорвала конверт и вынула печатную карточку, на которой стояло:

«Министр народного просвещения и госпожа Жорж Рампонно просят господина и госпожу Луазель почтить своим присутствием вечер в особняке министерства в понедельник, 18 января».

Вместо того чтобы обрадоваться, как надеялся муж, она с досадой бросила приглашение на стол и пробормотала:

— Ну и что мне с этим делать?

— Да что ты, милая моя, я думал, ты обрадуешься. Ты никуда не выезжаешь, а тут такой случай, да ещё какой! Я его еле добыл. Все туда так и рвутся, приглашения нарасхват, а нашему брату чиновнику их дают совсем немного. Там будет весь чиновный свет.

Она раздражённо взглянула на него и нетерпеливо сказала:

— А в чём я, по-твоему, туда поеду?

Об этом он не подумал и залепетал:

— Да хоть то платье, в котором ты ходишь в театр. По-моему, оно очень даже хорошее...

Он умолк, оторопев и растерявшись: жена плакала. Две крупные слезы медленно катились от уголков глаз к уголкам рта. Он забормотал:

— Что с тобой? Что с тобой?

Но она огромным усилием уже поборола своё горе и ответила спокойно, вытирая мокрые щёки:

— Ничего. Просто у меня нет платья, а значит, на этот вечер я пойти не могу. Отдай приглашение кому-нибудь из сослуживцев, у кого жена одета получше меня.

Он пришёл в отчаяние и снова заговорил:

— Ну послушай, Матильда. Сколько может стоить приличное платье — такое, чтобы потом можно было надеть и ещё куда-нибудь, что-нибудь совсем простенькое?

Она задумалась на несколько секунд, прикидывая в уме расходы и соображая заодно, какую сумму можно запросить, чтобы бережливый чиновник не отказал тут же и не ахнул от испуга.

Наконец она нерешительно ответила:

— Точно не знаю, но, по-моему, мне хватило бы франков четырёхсот.

Он слегка побледнел: именно столько он отложил на ружьё, чтобы будущим летом охотиться на Нантерской равнине вместе с приятелями, которые ходили туда по воскресеньям стрелять жаворонков.

И всё же он сказал:

— Хорошо. Я дам тебе четыреста франков. Только уж постарайся, чтобы платье было красивое.

⁂

Назначенный день приближался, а госпожа Луазель ходила грустная, встревоженная, сама не своя. А ведь платье было уже готово. Как-то вечером муж спросил её:

— Что с тобой? Ну скажи, ты уже три дня какая-то не такая.

И она ответила:

— Обидно, что у меня нет никаких украшений, ни одного камешка, ничего. Буду выглядеть нищенкой, хуже некуда. Я уж, пожалуй, лучше совсем не пойду на этот вечер.

Он возразил:

— Приколешь живые цветы. В эту пору это очень модно. За десять франков купишь две-три чудесные розы.

Её это ничуть не убедило.

— Нет... нет ничего унизительнее, чем выглядеть бедной среди богатых женщин.

Тут муж воскликнул:

— Ну и глупая же ты! Сходи к своей подруге, госпоже Форестье, и попроси, чтобы она одолжила тебе какие-нибудь украшения. Уж настолько-то вы с ней дружны.

Она вскрикнула от радости:

— А ведь правда! Мне это и в голову не пришло.

На другой день она отправилась к подруге и рассказала ей о своей беде.

Госпожа Форестье подошла к зеркальному шкафу, достала большую шкатулку, принесла её, открыла и сказала госпоже Луазель: