Песня и водяная лилия

Прошло несколько дней. Близился вечер, и семья, как всегда в этот час, сидела в садовой зале. Двери были распахнуты, солнце уже скрылось за лесами на том берегу озера.

Рейнгарда попросили показать народные песни, которые днём прислал ему друг, живший в деревне. Он поднялся к себе и тотчас вернулся со свёртком бумаг: по-видимому, это были отдельные, аккуратно исписанные листки.

Сели к столу, Элизабет рядом с Рейнгардом. «Будем читать наугад, — сказал он. — Я и сам их ещё не просматривал».

Элизабет развернула рукопись. «Тут ноты, — сказала она. — Это уж тебе петь, Рейнгард».

Сначала он прочёл несколько тирольских куплетов и, читая, нет-нет да и напевал вполголоса их задорный мотив. Все развеселились. «А кто же сочиняет такие славные песни?» — спросила Элизабет.

— Э, — сказал Эрих, — да это по ним и слышно: портновские подмастерья, цирюльники и прочая весёлая братия.

— Их вовсе не сочиняют, — сказал Рейнгард. — Они вырастают сами, падают с неба, летят над землёй, как паутинка бабьим летом, то туда, то сюда, и их поют сразу в тысяче мест. Самое сокровенное наше — всё, что мы делаем, и всё, от чего страдаем, — мы находим в этих песнях, будто все мы помогали их складывать.

Он взял другой листок: «Стоял я на высоких горах…»

— Эту я знаю! — воскликнула Элизабет. — Начинай, Рейнгард, а я тебе подпою.

И они запели тот загадочный напев, что словно бы и не людьми сложен. Элизабет вторила его тенору чуть глуховатым альтом.

Мать тем временем прилежно шила. Эрих сложил руки и благоговейно слушал. Когда песня кончилась, Рейнгард молча отложил листок. В вечерней тишине с берега озера донёсся звон коровьих колокольчиков. Все невольно прислушались, и тут чистый мальчишеский голос запел:

Стоял я на высоких горах И в глубь долины смотрел…

Рейнгард улыбнулся: «Слышите? Вот так она и переходит из уст в уста».

— Её здесь часто поют, — сказала Элизабет.

— Да, — сказал Эрих, — это пастушок Каспер гонит домой телушек.

Послушали ещё, пока колокольчики не затихли за скотным двором. «Это первозданные звуки, — сказал Рейнгард. — Они спят в лесной глуши, и бог весть, кто их там нашёл».

Он достал ещё один листок.

Уже смеркалось. Над лесом за озером красной пеной лежал закатный отсвет. Рейнгард развернул листок, Элизабет придержала его рукой с другого края и тоже склонилась над ним. И Рейнгард прочёл:

Так мать моя хотела, Идти за другого велела; Что прежде я любила, Чтоб сердце позабыло, — Но сердце не хотело.

Мне мать свою винить: Не так бы ей рядить; Что честным быть могло, Грехом теперь легло. Как мне на свете жить!

За гордость и за радость Мне горе горевать. Ах, кабы не было того! Ах, лучше б нищей стать, По бурой пустоши блуждать!

Рейнгард чувствовал, как бумага чуть заметно дрожит. Когда он дочитал, Элизабет тихонько отодвинула стул и молча спустилась в сад. Мать проводила её взглядом. Эрих хотел пойти следом, но мать сказала: «У Элизабет дела в саду». Так он и не пошёл.

А снаружи вечер всё глубже ложился на сад и озеро. Ночные бабочки с шорохом проносились мимо открытых дверей, и в двери всё сильнее тянуло запахом цветов и кустарника. С воды доносилось кваканье лягушек, под окнами заливался соловей, другой отзывался ему из глубины сада; над деревьями показалась луна.

Рейнгард ещё какое-то время смотрел туда, где среди тёмных аллей скрылась тонкая фигура Элизабет. Потом свернул рукопись, простился со всеми, прошёл через дом и спустился к воде.

Леса стояли безмолвные и далеко бросали тень на озеро, а середина его лежала в душном лунном мареве. Порой по деревьям пробегал тихий трепетный шелест; но ветра не было — это только дышала летняя ночь.

Рейнгард шёл и шёл берегом. На расстоянии брошенного камня от берега он различил белую водяную лилию. Ему вдруг захотелось взглянуть на неё вблизи; он сбросил одежду и вошёл в воду. Было мелко, острые стебли и камни резали ему ноги, а глубина, где можно было бы плыть, всё не начиналась.

Потом дно разом ушло из-под ног, вода закружила его и сомкнулась над головой, и он вынырнул не сразу. Он заработал руками и ногами и поплыл кругами, пока не сообразил, откуда вошёл в воду. Скоро он снова увидел и лилию: она одиноко лежала среди больших глянцевых листьев.

Он медленно поплыл к ней, изредка поднимая руки из воды, и стекавшие капли вспыхивали в лунном свете. Но цветок будто не становился ближе; только берег, когда он оглядывался, всё неясней тонул позади в дымке. И всё же он не отступал и упорно плыл всё в ту же сторону.

Наконец он подплыл так близко, что уже ясно различал в лунном свете серебристые лепестки. Но в тот же миг он почувствовал, что запутался, как в сети: со дна тянулись гладкие стебли и обвивали его голые руки и ноги.

Незнакомая вода вокруг была черным-черна, позади плеснула рыба. Ему вдруг стало так жутко в этой чужой стихии, что он с силой разорвал сплетение стеблей и, задыхаясь, торопливо поплыл к берегу. С берега он оглянулся на озеро: лилия, как и прежде, лежала далеко и одиноко над тёмной глубиной.

Он оделся и медленно побрёл домой. Когда он вошёл из сада в залу, Эрих и мать были заняты сборами: назавтра им предстояло ненадолго отлучиться по делам.

— Где же это вы пропадали так поздно? — встретила его мать.

— Я? — отозвался он. — Я хотел навестить водяную лилию, да ничего не вышло.

— Ну вот, опять ничего не поймёшь! — сказал Эрих. — И что тебе, скажи на милость, понадобилось от водяной лилии?

— Когда-то я был с ней знаком, — сказал Рейнгард. — Только это было давно.