Возвращение в Иммензее

И снова прошли годы. Тёплым весенним днём, ближе к вечеру, по тенистой лесной дороге, спускавшейся под гору, шёл крепкий молодой человек с загорелым лицом.

Серьёзными тёмными глазами он напряжённо всматривался вдаль, будто ждал, что однообразная дорога вот-вот переменится, но она всё не менялась. Наконец снизу медленно показалась телега.

— Эй, любезный! — окликнул путник крестьянина, шагавшего рядом с лошадью. — Я правильно иду на Иммензее?

— Всё прямо, — ответил тот и тронул круглую шляпу.

— А далеко ещё?

— Почти пришли, сударь. И полтрубки выкурить не успеете, а уж озеро перед вами. Барский дом стоит у самой воды.

Крестьянин проехал мимо, а путник прибавил шагу и пошёл дальше под деревьями. Через четверть часа лес слева вдруг расступился: дорога вышла к обрыву, и из-за его края едва поднимались верхушки столетних дубов. Над ними распахнулась широкая солнечная даль. Глубоко внизу лежало озеро, спокойное и тёмно-синее. Почти со всех сторон его обступали зелёные, залитые солнцем леса. Только в одном месте они расступались, и взгляд уходил далеко-далеко, пока не упирался в синие горы. Прямо напротив, среди зелёной листвы, белело, будто лес запорошило снегом: это цвели плодовые деревья. Среди них, на высоком берегу, поднимался барский дом, белый, под красной черепицей. С трубы снялся аист и медленно закружил над водой.

— Иммензее! — воскликнул путник.

Он застыл на месте, будто уже достиг цели, и смотрел поверх верхушек деревьев у себя под ногами на тот берег, где в воде тихо покачивалось отражение барского дома. Потом вдруг снова зашагал.

Теперь дорога круто сбегала вниз. Деревья ниже по склону снова накрыли дорогу тенью, но они же заслонили и озеро, и лишь изредка оно поблёскивало в просветах ветвей. Вскоре дорога опять полого пошла вверх, и лес справа и слева кончился. Вместо него вдоль дороги потянулись холмы, густо одетые виноградной листвой, а по обе стороны стояли цветущие плодовые деревья, и в цветах гудели и копошились пчёлы. Навстречу путнику шёл видный мужчина в коричневом сюртуке. Не дойдя до него нескольких шагов, тот замахал фуражкой и крикнул звонким голосом:

— Добро пожаловать, добро пожаловать, брат Рейнгард! Добро пожаловать в имение Иммензее!

— Здравствуй, Эрих, и спасибо за привет! — крикнул ему в ответ путник.

Тут они сошлись и пожали друг другу руки.

— Да ты ли это? — сказал Эрих, пристально вглядываясь в серьёзное лицо старого школьного товарища.

— Конечно, я, Эрих. И ты всё тот же, только с виду, пожалуй, ещё веселее, чем прежде.

При этих словах Эрих радостно улыбнулся, и его простодушное лицо просияло ещё больше.

— Да, брат Рейнгард, — сказал он и снова протянул ему руку, — я ведь с тех пор вытянул счастливый билет. Ты же знаешь.

Потом он потёр руки и весело воскликнул: «Вот будет сюрприз! Уж этого гостя она никак не ждёт, ей такое и в голову не придёт!»

— Сюрприз? — спросил Рейнгард. — Для кого же?

— Для Элизабет.

— Элизабет! Ты не сказал ей, что я приеду?

— Ни слова, брат Рейнгард. Она о тебе и не подозревает, и мать тоже. Я зазвал тебя потихоньку, письмом, чтобы радость была полнее. Ты же знаешь, я всегда любил тихонько что-нибудь затеять.

Рейнгард задумался. Чем ближе они подходили к усадьбе, тем, казалось, тяжелее ему становилось дышать.

Слева от дороги кончились и виноградники; теперь там тянулся большой огород, спускавшийся почти до самого берега озера. Аист тем временем опустился на землю и важно расхаживал между грядками.

— Эй! — крикнул Эрих и захлопал в ладоши. — Опять этот длинноногий египтянин таскает у меня короткие колышки для гороха!

Птица неторопливо поднялась и перелетела на крышу новой постройки в конце огорода; по её стенам шпалерами были подвязаны персики и абрикосы.

— Это винокуренный завод, — сказал Эрих. — Я поставил его всего два года назад. Хозяйственные постройки заново отстроил мой покойный отец, а жилой дом — ещё дед. Так понемногу дело и движется.

За разговором они вышли на просторный двор. По бокам его замыкали хозяйственные постройки, а в глубине стоял барский дом, и к обоим его крыльям примыкала высокая садовая стена. Из-за неё поднимались тёмные стриженые тисы, а кое-где сирень свешивала во двор цветущие ветви. Через двор проходили работники, раскрасневшиеся от солнца и труда; они кланялись друзьям, а Эрих окликал то одного, то другого: давал на ходу какое-нибудь поручение или спрашивал, как подвигается дело.

Наконец они подошли к дому и вошли в высокую прохладную прихожую, а в конце её свернули налево, в боковой коридор, где было темнее.

Тут Эрих отворил дверь, и они вошли в просторную садовую залу. Окна по обе стороны сплошь заросли густой листвой, и в зале стоял зелёный полумрак. Но между окнами были распахнуты две высокие двустворчатые двери, и сквозь них в залу лилось яркое весеннее солнце. За дверями виднелся сад с правильными, словно циркулем вычерченными клумбами и высокими отвесными стенами подстриженной зелени. Сад разделяла прямая широкая аллея, и в конце её открывалось озеро, а за ним леса на другом берегу. Когда друзья вошли, сквозняк донёс до них густую волну цветочного запаха.

Перед дверью в сад, на террасе, сидела женщина в белом, тонкая, как девушка. Она поднялась и пошла навстречу вошедшим, но на полпути остановилась как вкопанная и не сводила глаз с гостя. Он с улыбкой протянул ей руку.

— Рейнгард! — воскликнула она. — Рейнгард! Боже мой, это ты!.. Как давно мы не виделись.

— Давно, — сказал он и больше ничего не мог сказать. Её голос отозвался у него в сердце тонкой, почти физической болью. Он поднял на неё глаза: перед ним стояла всё та же лёгкая, нежная фигурка, с которой он много лет назад простился в родном городе.

Эрих так и остался у двери; лицо его сияло от радости.

— Ну что, Элизабет? — сказал он. — А? Вот уж кого ты не ждала, никак не ждала!

Элизабет посмотрела на него по-сестрински.

— Какой ты добрый, Эрих! — сказала она.

Он ласково взял её узкую руку в свои ладони. «Ну, раз уж он у нас, — сказал он, — теперь мы его не скоро отпустим. Он так долго пропадал на чужбине, пусть опять поживёт как дома. Ты только погляди, какой он стал чужой да важный!»

Элизабет робко взглянула Рейнгарду в лицо. «Это только оттого, что мы так долго не виделись», — сказал Рейнгард.

В эту минуту вошла мать; на руке у неё висела хозяйская корзиночка с ключами.

— Господин Вернер! — сказала она, увидев Рейнгарда. — Вот гость и нежданный, и милый!

Разговор потёк ровно, своим чередом: вопрос, ответ. Женщины сели за рукоделье. Рейнгарду подали угощенье, и пока он ел, Эрих раскурил добротную пенковую трубку и сидел рядом, пуская дым и рассуждая.

На другой день Рейнгарду пришлось обойти с Эрихом поля, виноградники, хмельник и винокуренный завод. Всюду царил порядок. У работников в поле и у котлов были здоровые, довольные лица.

К обеду вся семья собиралась в садовой зале, а остаток дня проводили то вместе, то порознь, смотря по тому, много ли было дел у хозяев. Лишь перед ужином да ещё ранним утром Рейнгард сидел у себя в комнате за работой.

Уже не первый год он собирал стишки и песни, какие живут в народе, — везде, где только удавалось их раздобыть. Теперь он взялся привести своё богатство в порядок и, если получится, пополнить его новыми записями из здешних мест.

Элизабет всегда была кротка и приветлива. Эрих был к ней неизменно внимателен, и его заботу она принимала с какой-то почти смиренной благодарностью. Рейнгард иной раз думал, что из весёлой девочки, какой она была когда-то, могла бы, пожалуй, вырасти женщина не такая тихая.

Со второго дня он стал по вечерам гулять по берегу озера. Тропинка шла под самым садом. В конце сада, на каменном выступе над водой, под высокими берёзами стояла скамья. Мать окрестила её Вечерней скамьёй: скамья смотрела на закат, и сидели на ней чаще всего по вечерам, когда садилось солнце.

Однажды вечером, когда Рейнгард возвращался с такой прогулки, его застиг дождь. Он укрылся было под липой у самой воды, но тяжёлые капли скоро стали пробиваться сквозь листву. Промокший до нитки, он махнул рукой и медленно побрёл к дому.

Почти стемнело, а дождь всё густел. Подходя к Вечерней скамье, он разглядел, как ему показалось, среди белевших берёзовых стволов белую женскую фигуру. Она стояла неподвижно, и, когда он подошёл ближе, ему почудилось, что она обращена к нему лицом, будто кого-то ждёт.

Он решил, что это Элизабет, и прибавил шагу, чтобы подойти к ней и вместе вернуться садом в дом, но она медленно отвернулась и скрылась в тёмных боковых аллеях.

Понять этого он не мог. На Элизабет он почти сердился и всё же сомневался, она ли это была, а спросить её не решался. Вернувшись, он даже не зашёл в садовую залу — только бы не увидеть, как Элизабет войдёт туда из сада.