Голубая лента и аграф

Слуги только что убрали со стола. В высоком готическом камине дворца графов де Алькудьель жарко пылал огонь. У огня кружками расположились дамы и кавалеры и мирно беседовали, а в свинцовые переплёты стрельчатых окон хлестал ветер.

Лишь двое, казалось, не слышали общего разговора: Беатрис и Алонсо. Беатрис, погружённая в какую-то смутную думу, следила за прихотливой игрой пламени. Алонсо смотрел, как в её голубых глазах вспыхивают отблески огня.

Оба уже давно молчали.

Дуэньи по случаю ночи поминовения усопших рассказывали страшные истории о призраках и выходцах с того света, а вдали, над Сорией, монотонно и заунывно звонили по усопшим церковные колокола.

— Прекрасная кузина, — нарушил наконец долгое молчание Алонсо, — скоро мы расстанемся, и, может быть, навсегда. Я знаю, тебе не по душе ни голые кастильские равнины, ни грубые воинственные нравы, ни здешняя простая, патриархальная жизнь. Я не раз слышал, как ты вздыхаешь, — должно быть, о каком-нибудь кавалере из твоих далёких краёв.

Беатрис ответила холодным, равнодушным жестом, и в том, как презрительно поджались её тонкие губы, сказался весь её нрав.

— А может быть, о пышном французском дворе, где ты жила до сих пор, — поспешно добавил юноша. — Так или иначе, я чувствую, что скоро тебя потеряю... И на прощание мне хотелось бы, чтобы у тебя осталась память обо мне. Помнишь, как мы ходили в церковь благодарить Бога за то, что Он вернул тебе здоровье, ради которого ты и приехала в наши края? Тебе тогда приглянулся аграф, что скреплял перо на моей шапке. Как хорошо было бы приколоть им вуаль к твоим тёмным волосам! Однажды он уже скреплял фату невесты: отец подарил его той, что дала мне жизнь, и она пошла в нём к алтарю... Хочешь его?

— Не знаю, как у вас, — ответила красавица, — а в моей стране принять подарок — значит связать себя словом. Дар можно принять лишь в торжественный день, если он из рук родственника... который ещё может съездить в Рим за папским дозволением и вернуться не с пустыми руками.

Её ледяной тон на миг смутил юношу, но он овладел собой и грустно сказал:

— Я знаю, кузина. Но сегодня День всех святых, а значит, и твоей святой. Сегодня день торжеств и подарков. Так примешь мой подарок?

Беатрис слегка закусила губу и молча протянула руку за драгоценностью.

Молодые люди снова умолкли, и снова послышались надтреснутые голоса старух, толковавших о ведьмах и нечистой силе, и вой ветра, от которого дребезжали стёкла в стрельчатых окнах, и унылый, однообразный погребальный звон колоколов.

Через несколько минут прерванный разговор завязался снова.

— День всех святых ещё не кончился, а сегодня вместе с твоей святой празднуют и моего. Значит, ты можешь, ничем себя не связывая, оставить мне что-нибудь на память. Неужели не оставишь? — сказал Алонсо, глядя кузине прямо в глаза. Глаза её сверкнули, как молния: их озарила дьявольская мысль.

— Отчего же нет? — воскликнула она и поднесла руку к правому плечу, словно что-то искала в складках широкого бархатного рукава, расшитого золотом... Потом с детским огорчением прибавила:

— Помнишь голубую ленту, которая была на мне сегодня на охоте? Ты ещё сказал, будто её цвет что-то там означает и что она — знак твоей души.

— Помню.

— Так вот... она пропала! Пропала, а я хотела оставить её тебе на память.

— Пропала! Где же? — Алонсо привстал с места, и на лице его отразилась неописуемая смесь страха и надежды.

— Не знаю... Может быть, на горе.

— На Горе духов, — прошептал он, бледнея, и опустился в кресло. — На Горе духов!

Потом он продолжал глухим, прерывающимся голосом:

— Ты ведь знаешь, ты, верно, слышала это тысячу раз: в городе и по всей Кастилии меня зовут королём охотников. Мне ещё не довелось, как моим предкам, испытать свои силы в бою, и всю удаль молодости, весь наследственный пыл нашего рода я отдал охоте, этому подобию войны. Ковёр у тебя под ногами — шкуры зверей, которых я убил своей рукой. Я знаю их логова и их повадки. Я бился с ними днём и ночью, пешим и верхом, в одиночку и с загонщиками, и никто не скажет, что хоть раз видел, как я бежал от опасности. В другую ночь я полетел бы за этой лентой, полетел бы с радостью, как на праздник. И всё же нынче... нынче ночью — к чему от тебя таить? — мне страшно. Слышишь? Колокола звонят по усопшим. В монастыре Сан-Хуан-дель-Дуэро уже отзвонили к вечерне, и сейчас духи горы начнут подымать пожелтевшие черепа из бурьяна, которым заросли их могилы... Духи! От одного их вида у самого отважного стынет в жилах кровь и седеют волосы, а не то его подхватит вихрем их призрачной скачки и унесёт, как ветер уносит лист, — и никто не узнает куда.

Пока юноша говорил, на губах Беатрис мелькнула едва заметная улыбка. Когда он умолк, она поворошила огонь в очаге — там, потрескивая, подпрыгивали поленья и сыпались разноцветные искры — и бросила с полным равнодушием:

— О нет, и думать нечего! Что за безумие! Ехать сейчас на гору из-за такой безделицы! В такую тёмную ночь, в ночь поминовения усопших, да ещё когда дорога кишит волками!

Последние слова она произнесла с таким нажимом, что Алонсо не мог не уловить в них горькой насмешки. Он вскочил, будто подброшенный пружиной, провёл рукой по лбу, словно стирая страх, засевший в голове, а не в сердце, и твёрдо сказал красавице — та всё ещё склонялась над очагом и от нечего делать ворошила угли:

— Прощай, Беатрис, прощай. До... скорого.

— Алонсо! Алонсо! — окликнула она, быстро обернувшись. Но когда она захотела — или сделала вид, что хочет, — его удержать, юноши уже не было.

Через несколько минут донёсся топот коня, уносившегося галопом. Щёки красавицы залил румянец, лицо её сияло горделивым торжеством. Она чутко прислушивалась к этому топоту, а он слабел, терялся вдали и наконец совсем стих.

Старухи между тем всё рассказывали о духах, что являются людям, за стёклами балконной двери гудел ветер, а вдали звонили по усопшим городские колокола.