Прощание на рассвете

На другой день после обеда Рейнгард и Элизабет гуляли по ту сторону озера: то шли лесом, то выходили на далеко выдававшийся в озеро мыс. Эрих поручил Элизабет, пока они с матерью будут в отъезде, показать Рейнгарду самые красивые виды в окрестностях, и прежде всего вид на усадьбу с противоположного берега. Так они и ходили от одного места к другому.

Наконец Элизабет устала и села в тени нависших ветвей. Рейнгард стоял напротив, прислонившись к дереву. И тут он услышал, как в глубине леса закуковала кукушка, и ему вдруг почудилось, что всё это уже было когда-то, точь-в-точь так же. Он посмотрел на неё со странной улыбкой.

— Пойдём искать землянику? — спросил он.

— Земляника ещё не поспела, — сказала она.

— Скоро поспеет.

Элизабет молча покачала головой, потом поднялась, и они пошли дальше. Она шла рядом, и он то и дело оглядывался на неё: она шла легко и красиво, словно платье само несло её. Часто, сам того не замечая, он отставал на шаг, чтобы видеть её всю.

Так они вышли на открытую поляну, поросшую вереском. Отсюда далеко открывались окрестности. Рейнгард нагнулся и сорвал несколько стебельков, что росли у самой земли. Когда он снова поднял глаза, в лице его была страстная мука.

— Ты знаешь этот цветок? — спросил он.

Она посмотрела на него вопросительно. «Это вереск. Я его часто рвала в лесу».

— Есть у меня дома одна старая книга, — сказал он. — Я когда-то записывал в неё всякие песни и стихи, только давно уже ничего не писал. Между страницами там тоже лежит вереск, но засохший. Ты знаешь, кто мне его дал?

Она молча кивнула, опустила глаза и смотрела только на веточку у него в руке. Так они стояли долго. Когда она подняла на него глаза, он увидел, что они полны слёз.

— Элизабет, — сказал он, — там, за синими горами, осталась наша молодость. Где она теперь?

Больше они не сказали ни слова и бок о бок спустились к озеру. Было душно, на западе поднимались чёрные тучи. «Будет гроза», — сказала Элизабет и прибавила шагу. Рейнгард молча кивнул, и оба торопливо пошли берегом к лодке.

Пока они плыли через озеро, Элизабет держала руку на борту. Рейнгард грёб и поглядывал на неё, но она смотрела мимо него, куда-то вдаль. И тогда его взгляд скользнул вниз и остановился на её руке. Бледная рука выдала ему то, о чём молчало лицо.

Он увидел на ней тот тонкий след тайной боли, что так часто ложится на красивые женские руки, когда по ночам они лежат на наболевшем сердце. Элизабет почувствовала его взгляд и медленно опустила руку за борт, в воду.

Когда они вернулись в усадьбу, перед барским домом стояла тележка точильщика. Черноволосый человек с длинными, низко падавшими кудрями усердно крутил ногой колесо и сквозь зубы напевал цыганский мотив, а рядом, тяжело дыша, лежала собака в упряжи. В прихожей стояла девушка в лохмотьях, с красивым потерянным лицом, и протягивала к Элизабет руку за подаянием.

Рейнгард полез в карман, но Элизабет его опередила. Она торопливо высыпала в раскрытую ладонь нищенки всё, что было в кошельке, и быстро отвернулась. Рейнгард услышал, как она, рыдая, поднимается по лестнице.

Он хотел её остановить, но одумался и остался внизу у лестницы. Девушка всё так же неподвижно стояла в прихожей, с милостыней в руке.

— Чего тебе ещё? — спросил Рейнгард.

Она вздрогнула. «Мне больше ничего не надо», — сказала она и медленно пошла к двери, всё оглядываясь на него блуждающими глазами. Он окликнул её по имени, но она уже не слышала. Опустив голову и скрестив на груди руки, она уходила через двор:

Умереть, ах, умереть Мне одной суждено!

Старая песня зазвенела у него в ушах, и дыхание перехватило. Но лишь на миг; потом он отвернулся и ушёл к себе.

Он сел за работу, но в голову ничего не шло. Промучившись так целый час, он спустился в гостиную. Там никого не было, только прохладный зелёный сумрак. На рабочем столике Элизабет лежала красная лента, которую она днём носила на шее. Он взял её в руки, но ему стало больно, и он положил её на место.

Ему не было покоя. Он спустился к озеру, отвязал лодку, переправился на тот берег и ещё раз прошёл всеми дорогами, по которым недавно ходил с Элизабет. Когда он вернулся домой, уже стемнело. Во дворе он встретил кучера: тот собирался вести лошадей в ночное; хозяева только что вернулись из поездки.

Войдя в прихожую, он услышал, как Эрих ходит взад и вперёд по садовой зале. Заходить к нему он не стал: постоял немного и тихо поднялся по лестнице к себе. Там он сел в кресло у окна. Он пытался убедить себя, что слушает соловья, щёлкавшего внизу, в тисовых шпалерах, но слышал только стук собственного сердца. Внизу дом понемногу затихал и отходил ко сну. Ночь проходила, а он этого не замечал.

Так он просидел много часов. Наконец он встал и облокотился на подоконник раскрытого окна. С листьев капала ночная роса, соловей умолк. На востоке забрезжил бледно-жёлтый свет, и густая синева ночного неба понемногу отступала перед ним. Потянуло свежим ветром, он овеял горячий лоб Рейнгарда, и первый жаворонок, ликуя, взвился в небо.

Рейнгард вдруг обернулся и подошёл к столу. Он нашарил карандаш, сел и написал несколько строк на чистом листе бумаги. Потом взял шляпу и трость, оставил листок на столе, осторожно отворил дверь и спустился в прихожую.

По углам ещё лежал утренний сумрак. На соломенной циновке потягивалась большая домашняя кошка. Он рассеянно протянул к ней руку, и она, выгнув спину, потёрлась об неё. А в саду воробьи уже наперебой чирикали в ветвях, возвещая всем, что ночь прошла.

И тут наверху стукнула дверь. Кто-то спускался по лестнице. Он поднял глаза: перед ним стояла Элизабет. Она положила ладонь ему на руку, губы её шевелились, но он не слышал ни слова.

— Ты не вернёшься, — сказала она наконец. — Я знаю, не лги. Ты больше никогда не вернёшься.

— Никогда, — сказал он.

Она опустила руку и больше ничего не сказала. Он пошёл через прихожую к двери и у порога ещё раз обернулся. Она неподвижно стояла на прежнем месте и смотрела на него погасшими глазами. Он шагнул вперёд и протянул к ней руки. Потом через силу отвернулся и вышел за дверь.

Снаружи всё было залито свежим утренним светом, и капли росы в паутине вспыхивали под первыми лучами солнца. Он шёл быстро и не оглядывался. Тихая усадьба оставалась всё дальше позади, а впереди вставал огромный мир.