Ночь, когда Беатрис умерла от ужаса

Прошёл час, другой, третий. Скоро должна была пробить полночь, и Беатрис удалилась к себе в молельню. Алонсо не возвращался, всё не возвращался, хотя мог бы обернуться меньше чем за час.

— Струсил, должно быть! — воскликнула она, захлопнула молитвенник и пошла к постели. Она пыталась было прошептать хоть несколько молитв, которые в день поминовения Церковь возносит за тех, кого уже нет на свете, но так и не смогла.

Она погасила светильник, задёрнула двойной шёлковый полог и уснула. Сон был беспокойный, чуткий, тревожный.

Часы на воротах Постиго пробили полночь. Сквозь сон Беатрис услышала, как дрожит в воздухе колокольный звон, медленный, глухой, бесконечно печальный, и приоткрыла глаза. Ей почудилось, что сквозь этот звон кто-то позвал её по имени — далеко, очень далеко, сдавленным, страдальческим голосом. За окном, у самых стёкол, стонал ветер.

— Это ветер, — сказала она и, прижав руку к сердцу, постаралась успокоиться. Но сердце билось всё сильнее. Лиственничные двери молельни заскрипели на петлях — резко, протяжно, пронзительно.

За ними одна за другой, всё ближе и ближе, отозвались все двери, что вели в её покои: одни глухо и тяжко, другие — долгим, надрывающим душу стоном. Потом наступила тишина. Но тишина полуночи полна странных звуков: мерно журчит где-то вода, вдалеке лают собаки, слышатся неясные голоса и невнятные слова, отзвуки шагов — они то приближаются, то удаляются, — шорох волочащихся одежд, сдавленные вздохи, тяжёлое дыхание, которое почти ощущаешь кожей, и невольная дрожь: рядом что-то есть, его не видно, но в темноте чувствуешь, как оно подбирается всё ближе.

Беатрис, оцепенев и дрожа, выглянула из-за полога и прислушалась. Ей слышались тысячи разных звуков; она проводила рукой по лбу, вслушивалась снова — ничего, тишина.

Как бывает в минуты сильного нервного потрясения, перед глазами у неё вспыхивало фосфорическое мерцание, и Беатрис мерещились какие-то тени, сновавшие во все стороны. Но стоило ей широко раскрыть глаза и вглядеться в одну точку — ничего, только темнота и непроницаемый мрак.

— Ба! — воскликнула она и снова опустила прекрасную голову на голубую атласную подушку. — Неужели я такая же трусиха, как эти бедняги, у которых под латами сердце заходится от страха при первой же сказке о выходцах с того света?

Она закрыла глаза и попыталась уснуть... Но напрасно она пыталась себя пересилить. Вскоре она снова приподнялась, ещё бледнее, ещё тревожнее, ещё испуганнее, чем прежде. Теперь ей уже не чудилось: парчовые портьеры на двери с шорохом раздвинулись, и по ковру зазвучали медленные шаги. Глухие, почти неслышные, они не смолкали, и в такт им что-то похрустывало — не то дерево, не то кость. Шаги приближались, приближались, и вот сдвинулась скамеечка для молитвы, стоявшая у самой постели. Беатрис пронзительно вскрикнула, с головой укрылась одеялом и затаила дыхание.

Ветер хлестал в стёкла балконной двери. Где-то вдали падала и падала вода в фонтане с вечным однообразным шумом. Лай собак разносился с порывами ветра, а колокола города Сории, одни совсем близко, другие далеко, печально звонили, поминая духов усопших.

Так прошёл час, другой, прошла ночь, прошёл век — такой бесконечной показалась Беатрис эта ночь. Наконец забрезжила заря. Понемногу приходя в себя от страха, она приоткрыла глаза навстречу первым лучам. Как прекрасен ясный белый свет дня после бессонной ночи, после ночи ужасов! Она раздвинула шёлковый полог и уже готова была посмеяться над недавними страхами, как вдруг её прошиб холодный пот, глаза дико расширились, щёки залила мертвенная бледность: на скамеечке для молитвы лежала окровавленная, изорванная голубая лента — та, что она потеряла на горе, та самая голубая лента, за которой поехал Алонсо.

Когда перепуганные слуги прибежали с вестью, что первенец Алькудьелей погиб, что поутру его нашли в зарослях на Горе духов растерзанным волками, они застали её неподвижной, сведённой судорогой. Обеими руками она вцепилась в эбеновый столбик кровати: глаза широко раскрыты, рот приоткрыт, губы побелели, тело окоченело. Она была мертва. Мертва от ужаса!